William Shakespeare. Sonnets

Sonnet I


FROM fairest creatures we desire increase,
That thereby beauty's rose might never die,
But as the riper should by time decease,
His tender heir might bear his memory:
But thou, contracted to thine own bright eyes,
Feed'st thy light'st flame with self-substantial fuel,
Making a famine where abundance lies,
Thyself thy foe, to thy sweet self too cruel.
Thou that art now the world's fresh ornament
And only herald to the gaudy spring,
Within thine own bud buriest thy content
And, tender churl, makest waste in niggarding.
Pity the world, or else this glutton be,
To eat the world's due, by the grave and thee.


Sonnet II


When forty winters shall beseige thy brow,
And dig deep trenches in thy beauty's field,
Thy youth's proud livery, so gazed on now,
Will be a tatter'd weed, of small worth held:
Then being ask'd where all thy beauty lies,
Where all the treasure of thy lusty days,
To say, within thine own deep-sunken eyes,
Were an all-eating shame and thriftless praise.
How much more praise deserved thy beauty's use,
If thou couldst answer 'This fair child of mine
Shall sum my count and make my old excuse,'
Proving his beauty by succession thine!
This were to be new made when thou art old,
And see thy blood warm when thou feel'st it cold.


Sonnet III


Look in thy glass, and tell the face thou viewest
Now is the time that face should form another;
Whose fresh repair if now thou not renewest,
Thou dost beguile the world, unbless some mother.
For where is she so fair whose unear'd womb
Disdains the tillage of thy husbandry?
Or who is he so fond will be the tomb
Of his self-love, to stop posterity?
Thou art thy mother's glass, and she in thee
Calls back the lovely April of her prime:
So thou through windows of thine age shall see
Despite of wrinkles this thy golden time.
But if thou live, remember'd not to be,
Die single, and thine image dies with thee.


Sonnet IV


Unthrifty loveliness, why dost thou spend
Upon thyself thy beauty's legacy?
Nature's bequest gives nothing but doth lend,
And being frank she lends to those are free.
Then, beauteous niggard, why dost thou abuse
The bounteous largess given thee to give?
Profitless usurer, why dost thou use
So great a sum of sums, yet canst not live?
For having traffic with thyself alone,
Thou of thyself thy sweet self dost deceive.
Then how, when nature calls thee to be gone,
What acceptable audit canst thou leave?
Thy unused beauty must be tomb'd with thee,
Which, used, lives th' executor to be.

Страницы: (36) : 123456789101112131415 ...  >> 

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
- Еще гравитация сильная, - продолжался рассказ о Сатурне. - Один чувак
жвачку выплюнул, попал себе по ноге и всю раздробил к чертям. П-просто ужас!
- Да-а-а... - произносил я, выдержав секунды две. К тому времени я
освоил порядка трехсот самых разных способов поддакивания.
- А п-потом... Солнце такое, очень маленькое. Как будто в бейсболе
мандарин летит вместо мячика. И оттого все время темно. - Следовал вздох.
- Чего ж вы все оттуда не улетите? - интересовался я. - Ведь есть же
планеты получше?
- Сам не пойму. Наверное, потому что родина. Дело т-такое... Я вот тоже
диплом получу - и домой, на Сатурн. Сделаю все к-как надо. Б-б-будет
революция.
Думайте, что хотите, - а я люблю рассказы о далеких городах. Я коплю
эти города, как медведь копит жир перед спячкой. Стоит закрыть глаза, и
всплывают улицы, застраиваются домами, наполняются голосами людей. Эти люди
далеко, и мне, скорее всего, никогда с ними не пересечься - но я способен
ощутить податливые и вместе с тем прочные изгибы их жизней.
Наоко тоже несколько раз делилась со мной такими рассказами. В них я
помню каждое слово.
- Как это назвать-то, даже не знаю...
Университетский вестибюль был залит солнцем. Наоко подпирала рукой щеку
и неловко улыбалась, пока я терпеливо ждал продолжения. Она всегда говорила
медленно, подыскивая правильные слова.
Мы сидели друг напротив друга, разделенные столом из красного пластика,
на котором стоял бумажный стаканчик, полный окурков. Солнце, бившее в
высокое окно, как на картине Рубенса, прочерчивало на столе четкую границу
между светом и тенью. Моя правая рука была освещена, левая лежала в тени.
Вот так, двадцатилетними, мы встречали весну 1969 года. Вестибюль
ломился от обилия первокурсников - все в новеньких ботиночках, все с
конспектами в обнимку, у всех в головах свежие мозги. Возле нас постоянно
кто-то на кого-то натыкался, возмущался, извинялся - и этому не было конца.
- В общем, что угодно, только не город, - заговорила она снова. -
Скорее, станция на железной дороге, захудалая такая...

Харуки Мураками (Haruki Murakami)
«Пинбол-1973 (фрагмент)»

Биография

Произведения

Музей

Статьи

Сочинения

Галерея

Цитаты

Краткие содержания

Ваши заявки